О тайне еврейскости

Seashore. A photo by Federico Bottos.

Современному обществу присуща тенденция к дроблению идентичности. В средние века, с идентичностью все было гораздо проще. Возьмем, к примеру, иудаизм.

В далеком прошлом, иудаизм являлся некой всеобъемлющей системой, определяющей не только религиозную принадлежность человека, но и его уклад жизни, наряду с политическим строем и социальной структурой общества. (В этом отношении см., например, Шива Товей аИир и Ваад Арба Арацот.)

Говоря о вероисповедании, человек, по сути, говорил о целой системе доктрин и практик, которые вполне охватывали его социальный статус. Еврей не только верил в Тору и исполнял ее заповеди, он придерживался иудейской идеологии, был частью иудейской общины и подчинялся ее главам. (Возможно, здесь можно провести аналогию со средневековыми гильдиями, каждая из которых даже имела культ своего святого.)

Такая, всеобъемлющая, роль религии объясняет также и резкий тон религиозной полемики внутри иудаизма. Нередко нам непонятно, почему определенное расхождение в вопросах теологии вызывало такие ожесточенные споры. В некоторых случаях, угроза раскола в вопросах доктрины могла рассматриваться как угроза устоявшемуся общественному строю.

Мне кажется, что это было одной из причин резкого противостояния хасидизму со стороны Гаона из Вильно. Хасидские дворы стали новой социальной моделью еврейского общества, чего, возможно, и опасался Гаон. Интересно заметить, что хасидский двор во главе с цадиком, должность которого передается по наследству, нередко рассматривается как отход от принципов раннего хасидизма. Различные романтически настроенные исследователи (М. Бубер) видят в раннем хасидизме его Золотой Век, а формирование цадикизма считают признаком стагнации и началом упадка. С другой стороны, есть исследователи (И. Эткес), которые считают именно формирование устойчивой социальной системы признаком расцвета хасидизма.

Новое время, пришедшее на смену средневековью, стало временем постепенного расформирования идентичности на составляющие. Начались попытки отделения науки от церкви, религии от государства, а вероисповедания от гражданства. В этом смысле, пример хасидизма, приведенный выше, является показательным. Хасиды остались иудеями, отличаясь от остальных общин по многим параметрам, как религиозным, так и социальным.

Отход от модели, в которой вероисповедание определяло большинство аспектов идентичности человека, однако, поставило евреев перед непростым вопросом. Какой именно из аспектов еврейскости является определяющим для еврейской идентичности? Возможно это религиозные ритуалы, или догма, а может быть это некие националистические чаяния, оторванные от религии, или что-то еще? Вопрос этот до сих пор занимает еврейскую общественность. И судя по темпам, с которыми прогрессирует дробление еврейской идентичности, количество ответов на этот вопрос будет только расти.

Различные еврейские идеологии и движения: маскилим, сионисты, реформисты и т.п. все предлагают свой вариант центральной еврейской идеи, которая, по их мнению, и является хребтом еврейской идентичности. До недавнего времени, ортодоксальный иудаизм был единым в своем мнении, что соблюдения заповедей является единственным критерием еврейскости. Однако и здесь все оказалось непросто. Как ни странно, причиной раскола стал вопрос о дипломировании женщин-раввинов. Из-за этого т.н. «открытая ортодоксия» была объявлена «нео-реформизмом», несмотря на формальную приверженность Торе. С растущим проникновением либеральных идей в среду соблюдающих евреев, со всей вероятностью, точек раскола будет становится все больше.

Существуют и менее очевидные попытки найти секретный критерий еврейскости. Интересную попытку выработать такой критерий предпринял известный исследователь Каббалы, Гершом Шолем. (В среде каббалистов его называют только по инициалам «Гимель Шин», по аналогии с чертями, которых тоже называют по буквам их ивритского названия «шин далет».) Шолем был одержим еврейским мистицизмом. В отличие от маскилим, которые, будучи рационалистами, считали любую мистику неврейской по определению, Шолем видел в мистицизме центральный ингредиент еврейского самосознания. Именно поэтому Шолема так сильно интересовал шабтаизм. По его мнению, движение шабтаистов обязано своему возникновению Каббале, что делает его несомненно еврейским. Тем не менее, движение это, в религиозном смысле, имеет четкий характер противостояния традиционному иудаизму.

Такая картина распада еврейского самосознания часто вызывает у людей желание вернуться в старые-добрые времена, когда все было просто и понятно. В эпоху, когда еврейство было тождественно иудейскому вероисповеданию и граница между еврейским и нееврейским была очевидна и бдительно охранялась. Возможно ли это? Вряд ли, но эти ничуть не мешает многим евреям испытывать ностальгию по еврейским местечкам Польши. Далеко не все из этих евреев религиозны, но как раз об этом и говорилось в этой статье.

О парфюмерии

Мегилат Эстер говорит, что, чтобы утешить Ахашвероша, расстроенного казнью своей супруги Вашти, его слуги предложили ему провести конкурс красоты. Предложение состояло в том, что чиновники каждой из подвластных Ахашверошу стран должны были выбрать из местных девиц наиболее красивую и послать ее в столицу. В столице девицы проходили бы еще один этап отбора и только лучшие из лучших могли бы попасть в царский гарем. Начальник гарема, евнух по имени Эге, должен был выдавать всем претенденткам одинаковое количество парфюмерии. Победительница конкурса могла претендовать на то, чтобы занять пустующее место царицы.

Виленский Гаон задается вопросом, почему необходимо было оговаривать что количество косметики выдаваемое девицам должно было быть равным для всех?

Чтобы ответить на заданный вопрос, Гаон приводит Гемару (תענית לא א), которая рассказывает о том, как завлекали женихов еврейские девушки в день пятнадцатого Ава. Гемара говорит следующее:

Красавицы говорили: «Парень, подними глаза и посмотри на то, что ты выбираешь, поскольку в женщине главное красота.» Девушки из хороших семей говорили: «Парень, подними глаза и посмотри на семью.» Дурнушки говорили: «Берите жену во имя небес, а потом украсть ее золотом.»

Непонятно, почему только тот, кто женится на женщине без достоинств, женится во имя небес. На первый взгляд, человек, женящийся во имя небес должен брать жену именно из хорошей семьи.

Гаон говорит, что, если, помимо желания сделать что-либо во имя небес, человек делает это из-за каких-либо других соображений, действие это уже не считается действием во имя небес. Человек, берущий жену во имя небес не должен обращать внимание на ее достоинства. Дурнушки говорили, что беря их в жены человек делает это во имя небес. Если же, взяв жену во имя небес, человеку мешает ее внешность, он должен потратиться на украшения для нее, тогда у него будет красивая жена, которую он взял во имя небес.

Мы видим, что чем больше женщина занимается своей внешностью, тем красивее она становится. Теперь понятно, что уравнивая девиц в количестве парфюмерии, слуги царя добивались того, что царицей станет самая красивая. Если бы некоторые ухаживали за собой больше, а некоторые меньше, то могло получится так, что победа досталась бы недостойной ее.